«… эти записи — самое и единственное
творческое из того, что делаю вообще…»
«Осадная Запись», 19 марта 1945.
…
Таких подробных, подлинных блокадных дневников, насколько известно, до сих пор не публиковалось. Столь распространенная в начале века приверженность к писанию дневников (их вели многие, начиная с царя и кончая влюбленными гимназистками), была у россиян живо отбита вездесущими органами госбезопасности. В советское время вести дневник было рискованно, он мог послужить уликой при аресте, выдать друзей и знакомых… Это знал Александр Николаевич, несколько раз возвращается он к проблеме — правильно ли он поступает, записывая все, что происходит? Оправдывается, изъясняется иносказаниями, прибегает к таджикскому языку или просто зашифровывает то, что боялся разглашать (например, вызовы в Большой Дом — НКВД камуфлирует под прочтение книги на английском языке — запись от 31 декабря 1941 г.; свою жизнь маскирует под персидский роман и т.п.).
Ни разу не передает он разговоров со своими ближайшими друзьями блокадного времени В.М. Глинкой, В.А. Мануйловым и М.И. Стеблин-Каменским (последний в дневнике вообще не упоминается). Блокадная дружба продолжалась и после войны. 1 марта 1987г. А.Н. Болдырев занес в свою «Тетрадь Шестую и последнюю», в которой вел эпизодические заметки, такую запись: «…скончался В.А. Мануйлов (в больнице Скворцова-Степанова). Значит «князем Горчаковым» оказался я — последний в нашей «четверке»… Мы образовались в 1942 г., они в Пушкинском Доме, я в ИВАНе — блокадные смотрители-хранители: зафанеривали повылетавшие от разрывов окна. Я приходил к ним в Пушдом помогать.
К нам заходил и главный по ЛАХУ, забыл фамилию (Федосеев?),* страшный сволочной коротышка — снохач, «Синий платочек» — великолепная, как говорил он, поэзия. А сын был на фронте. Затем все годы все четверо мы встречались раз, иногда два в год…»
Встречи эти бывали у нас дома, назывались «мальчишниками», проходили за закрытыми дверьми, никому присутствовать не разрешалось, мама, принеся выпивку и закуску, всегда удалялась. На этих «мальчишниках», кроме «политики», обсуждались, конечно, и обычные «мужские» темы. Членом компартии в этой четверке стал только В.А. Мануйлов, и то уже довольно поздно, в 70-е годы, и по настоянию друзей (они сами уговорили его вступить, чтобы занять какие-то административные должности или побыстрее достичь неких степеней…). Беспартийность мешала А.Н. Болдыреву во время блокады, он упоминает об этом («неудобно иметь беспартийного политработника»), но все же не вступал.
Описанный в дневнике приезд таджикской делегации с подарками подтверждается свидетельством журналиста Дм. Молдавского: «… А. Дехоти рассказал мне, как они привезли подарки в блокадный Ленинград. Они привезли мясо, рис, изюм. Он не мог говорить о том, что видел там, да я и не расспрашивал. Знаю только, что он умудрился передать две—три банки консервов знаменитому ученому востоковеду А. Болдыреву, как все в городе умирающему от голода…».
В Институте востоковедения А.Н. Болдырев служил вместе с арабистом Д.В. Семеновым, одним из первых, «старших» учеников академика И.Ю. Крачковского, автором «Синтаксиса арабского языка». В дневнике А.Н. ласково называет его «мой старичок» (Даниилу Владимировичу было тогда около 50 лет, А.Н. чуть за тридцать), о его кончине он пишет 8 мая 1943 г. В архиве И.Ю. Крачковского сохранилось письмо о нем А.Н. Болдырева: «… До моего поступления в Институт востоковедения я почти не знал Даниила Владимировича. Но даже за сравнительно короткий срок нашей совместной работы я глубоко понял его необычайную доброту, незлобливость, всю его хорошую, ясную чистоту. Ни разу за все время не было у нас никакой ссоры, никакого серьезного разногласия. Его отношение ко мне было полно лучшею добросердечностью, вниманием, постоянной готовностью помочь и пойти навстречу…».
Не только с такими вот хорошими людьми пришлось сталкиваться А.Н. во время блокады, и на страницах дневника неоднократно встретятся сетования его на человеческую непонятливость, бесчувственность, а порою жестокость и зловредность. Автор бывает беспощаден в даваемых им характеристиках, но эта беспощадность не отвращает, потому что прежде всего он беспощаден к самому себе. Достаточно обратиться к тем пассажам дневника, в которых откровенно повествуется о неблаговидных поступках и даже помышлениях автора, вызванных муками голода, самым отвратительным, по признанию автора, видом рабства. Искренность, безусловно, является одним из главных достоинств этого дневника, тем более, что это откровенность незаурядного ума, способного на обобщения и глубокий самоанализ («сытый голодного не понимает, это справедливо и в отношении одного человека» и т.п.).
Блокада наглядно показала, как легко «цивилизованные» люди становятся в прямом смысле людоедами. Свое превращение в первобытного человека автор прекрасно осознает, не забывая иронизировать над этим превращением. «Луна облегчает жизнь первобытного человека», — замечает он и обожествляет то, что правит его жизнью, пишет с большой буквы: Пища, Великий Ужин, День Большой Пищи, Сыта и т.д. Самоирония не оставляет Александра Николаевича в самых мрачных положениях, так 7 февраля 1943 г. он записывает в дневнике: «… Недоедное угнетение, постоянные страхи-тревоги, усталость великая и одиночество. Мысли. Сомнения. Воспоминания. Решение неразрешимого. А надо всем — огромный, страшный и грязный Истукан. Изверг, громада — головой в небеса — ПИЩА. Перед ним, тысячесильным уродом, извивается, дрыгает в прахе, пищит, хохочет, божится, смердит, и верует, и отрицает некий гаденыш…». Он пытается магически воздействовать на это ужасное положение: «Если улучшение должно настать, то пусть знает улучшение, что теперь может наступать, пора…» (23 декабря 1941 г.). А то и прибегает к простым заговорам: «Чебо, чебо, возникайнен» (на финский лад), о появлении некоего Чеботарева, который должен повлиять на изменение жизни. Не оставляет его однако и трезвое понимание того, что происходит: «Ни один народ в мире этого бы не вытерпел, ни одно правительство этого бы не допустило» (4 января 1942 г.).
Характерной особенностью языка Александра Николаевича в дневнике является обилие словесных новообразований, преимущественно аббревиатурного типа: допмасло, допхлебец, допзавтрак,* адмтолстуха, дракмеропры, хлебоподпитка, пищеспад, питуровень и т.п., вплоть до заимствованного у Салтыкова-Щедрина «ненаеда» и переосмысленного «сахáра» — как пустынный промежуток между «éдами». А.Н. вообще довольно легко и свободно обращается не только с русским языком, образуя новые слова («сумасшедшедомость», «заживопогребенность» и проч.), но и со всеми европейскими, а порою и с восточными, так что иногда текст без комментариев непонятен, что вызвано и стремлением зашифровать какие-то события.
Ценность дневника А.Н. Болдырева заключается в том, что он-то и есть подлинная «история» блокады, наподобие древних летописей, а не бесчисленные сочинения советских и зарубежных «историков», пытающихся как-то обобщить то, что происходило в то время, но, по необходимости, замалчивающих или перевирающих факты.
Понимал ли А.Н. значение своей «Осадной Записи»? В полной мере, вероятно, и нам сейчас еще рано судить об этом. Во всяком случае, он много раз обращается к ней: «милая моя утешительница», «эта тетрадочка — единственной мое утешение в эти мрачные дни…». А 15 декабря 1942 г. записывает в «Четвертой Тетради»: «… Возвращаясь к сравнению нынешней записи с прошлогодней. Сейчас я заношу десятки мелочей, надеясь, что с кучей мусора будет зацеплено и ценное, и потому, что Тетрадь — мой собеседник. Если же выбросить из Записи все, касающееся пищи (описание обедов, ужинов, упоминаний о том, что они состоялись, как, где и когда), то она похудеет на добрую треть. А эти пищевые данные, все эти талоны изо дня в день, как раз то, что безнадежно устареет и станет ненужным потом — кроме нескольких типичных примеров для характеристики нашего питания, т.е. жизни нашей. Все еще нахожусь под черным впечатлением от перечитанной Первой Тетради. Фразы ее выбрасывались на бумагу, как хрипы умирающего — отрывисто, с длинными промежутками между ними, нечленораздельно. Но сейчас я уже знаю, что эта Запись есть дело большое, есть подлинный, правдивый свидетель времен неповторимых и когда-нибудь будут заслушаны ее показания. Правда, язык ее станет понятен только после огромной восстановительной моей обработки, ибо очень много в Записи есть лишь иероглиф и символ. Вот возникает в моем воображении виденье неслыханной прелести: кабинет, светло и тепло. Я, живой, сытый, чистый, спокойный, сижу и пишу. Все ужасы в прошлом. Осадная Запись — есть запись о прошлом и в прошлом. Она окончена и я готовлю ее для других…».
К сожалению, сделать этого А.Н. не успел, и труд по подготовке рукописи к печати был проделан B.C. Гарбузовой и автором этих строк. Почерк А.Н. достаточно четкий, так что неразобранных слов в тексте практически не осталось, все многоточия — авторские. Попытались мы сохранить, по мере возможности, и авторскую орфографию, и пунктуацию. Дневник велся разными чернилами и карандашом в обычных толстых общих школьных тетрадях в линейку 15×19—21 см, число строк на странице 19—23. С 11 апреля по 26 июня 1942 г. дневник велся бисерным почерком в записной книжке в клеточку размером 10×14,5 см по 35 строк на странице. Не все имена удалось пояснить в Указателе, но приводимые сведения могут оказаться небесполезными для кого-то.
Особая благодарность должна быть принесена сотруднице издательства «Европейский Дом» Татьяне Борисовне Николаевой, помогавшей производить сверку с оригиналом.
И.М. Стеблин-Каменский
профессор, заведующий Кафедрой иранской филологии,
декан Восточного факультета СПбГУ,
член-корреспондент РАН
31 декабря 1997 г.
—
Статья приведена в сокращённом виде. Полный текст здесь.
ЧИТАТЬ:
