Архив за месяц: Февраль 2016

Талант

Тематическая категория «Талант». Цитаты из дневников.

14 августа 1971 г.
Дневник Андрея Тарковского («Мартиролог»)

Культура — высшее достижение человека. Но имеет ли она какое-либо преимущество перед ну, например, достоинством. (Если не считать, что культура и достоинство — одно и то же.) Человек, принимающий участие в строительстве культуры, если он художник, не имеет основания для того, чтобы гордиться. Талант дан ему Богом, которого он, очевидно, должен благодарить. Не может быть достоинства в таланте — в том, что досталось тебе случайно. Это означало бы, что родившись в богатой семье, человек тем самым приобретал уже и чувство истинного достоинства, и тем самым, уважение других.

Духовную, нравственную культуру создает не человек, талант которого случаен, а народ, исторгающий независимо от собственного желания из себя личность, способную к творчеству, к духовной жизни. Талант принадлежит всем. А носитель его так же ничтожен, как и раб, трудящийся на плантации, как наркоман, как люмпен. Талант — несчастье, ибо, с одной стороны, не дает никакого права на достоинство или уважение, с другой же — возлагает огромные обязательства, подобно тому, как честный человек должен защищать переданные ему на сохранение драгоценности, без права пользования ими. Чувство собственного достоинства доступно каждому, кто испытывает в нем потребность. Не понимаю, почему слава — предел мечтаний так называемых деятелей искусств. Скорее всего, тщеславие — признак бездарности.

Философия

Тематическая категория «Философия». Цитаты из дневников.

17 октября 1970 г.
Дневник Андрея Тарковского («Мартиролог»)

Делить философию на идеалистическую и материалистическую посредством надуманного водораздела проблемы первичности материи или сознания — нелепо, ибо бессмысленно. Так же, как спорить о том, что было раньше — курица или яйцо. Такая постановка вопроса ни к чему, кроме войны между «тупоконечниками» и «остроконечниками», привести не может. Так называемая идеологическая борьба — действующая модель этой войны.

Владимир Вернадский

ЗОЛОТОЙ ФОНД ДНЕВНИКОВЕДЕНИЯ


ВернадскийВернадский Владимир Иванович (28 февраля (12 марта) 1863 — 6 января 1945) — русский и советский учёный естествоиспытатель, мыслитель и общественный деятель конца XIX века и первой половины XX века. Академик Санкт-Петербургской академии наук, Российской академии наук, Академии наук СССР, один из основателей и первый президент Украинской академии наук. Создатель науки биогеохимии.

В круг его интересов входили многие науки: геология, почвоведение, кристаллография, минералогия, геохимия,радиогеология, биология, палеонтология, биогеохимия, метеоритика, философия и история. Кроме того, он занимался организаторской научной и общественной деятельностью. Лауреат Сталинской премии первой степени (1943).

Вернадский оказал значительное влияние на развитие науки и мировоззрение людей. Он был одним из первых, кто понял огромную важность изучения радиоактивных процессов. Возглавлял метеоритный отдел Минералогического музея в Петрограде (1921—1939). Организовал экспедицию в Сибирь на место упавшего в 1908 году Тунгусского метеорита. Участвовал в создании в январе 1922 года Радиевого института, который возглавлял по 1939 год.

Из философского наследия Вернадского наибольшую известность получило учение о ноосфере; он считается одним из основных мыслителей направления, известного как русский космизм.

Владимир Вернадский — несмотря на своё признание независимости Украинской народной республики в 1918 году — негативно отнёсся к кампании по украинизации 1920—1930-х годов, считая её насильственной. Язык украинских вывесок, а также сочинений профессора М. С. Грушевского он называл не иначе, как «язычием». Своим главным культурно-общественным заданием Вернадский считал сохранение главенствующего положения русской культуры в УНР, объединение украинцев, которым дорога русская культура, и развитие связей с российскими научными учреждениями.

Об А.Н. Болдыреве и его «Осадной Записи»

«… эти записи — самое и единственное
творческое из того, что делаю вообще…»
«Осадная Запись»,  19 марта 1945.


Таких подробных, подлинных блокадных дневников, насколько известно, до сих пор не публиковалось. Столь распространенная в начале века приверженность к писанию дневников (их вели многие, начиная с царя и кончая влюбленными гимназистками), была у россиян живо отбита вездесущими органами госбезопасности. В советское время вести дневник было рискованно, он мог послужить уликой при аресте, выдать друзей и знакомых… Это знал Александр Николаевич, несколько раз возвращается он к проблеме — правильно ли он поступает, записывая все, что происходит? Оправдывается, изъясняется иносказаниями, прибегает к таджикскому языку или просто зашифровывает то, что боялся разглашать (например, вызовы в Большой Дом — НКВД камуфлирует под прочтение книги на английском языке — запись от 31 декабря 1941 г.; свою жизнь маскирует под персидский роман и т.п.).

Ни разу не передает он разговоров со своими ближайшими друзьями блокадного времени В.М. Глинкой, В.А. Мануйловым и М.И. Стеблин-Каменским (последний в дневнике вообще не упоминается). Блокадная дружба продолжалась и после войны. 1 марта 1987г. А.Н. Болдырев занес в свою «Тетрадь Шестую и последнюю», в которой вел эпизодические заметки, такую запись: «…скончался В.А. Мануйлов (в больнице Скворцова-Степанова). Значит «князем Горчаковым» оказался я — последний в нашей «четверке»… Мы образовались в 1942 г., они в Пушкинском Доме, я в ИВАНе — блокадные смотрители-хранители: зафанеривали повылетавшие от разрывов окна. Я приходил к ним в Пушдом помогать.

К нам заходил и главный по ЛАХУ, забыл фамилию (Федосеев?),* страшный сволочной коротышка — снохач, «Синий платочек» — великолепная, как говорил он, поэзия. А сын был на фронте. Затем все годы все четверо мы встречались раз, иногда два в год…»
Встречи эти бывали у нас дома, назывались «мальчишниками», проходили за закрытыми дверьми, никому присутствовать не разрешалось, мама, принеся выпивку и закуску, всегда удалялась. На этих «мальчишниках», кроме «политики», обсуждались, конечно, и обычные «мужские» темы. Членом компартии в этой четверке стал только В.А. Мануйлов, и то уже довольно поздно, в 70-е годы, и по настоянию друзей (они сами уговорили его вступить, чтобы занять какие-то административные должности или побыстрее достичь неких степеней…). Беспартийность мешала А.Н. Болдыреву во время блокады, он упоминает об этом («неудобно иметь беспартийного политработника»), но все же не вступал.

Описанный в дневнике приезд таджикской делегации с подарками подтверждается свидетельством журналиста Дм. Молдавского: «… А. Дехоти рассказал мне, как они привезли подарки в блокадный Ленинград. Они привезли мясо, рис, изюм. Он не мог говорить о том, что видел там, да я и не расспрашивал. Знаю только, что он умудрился передать две—три банки консервов знаменитому ученому востоковеду А. Болдыреву, как все в городе умирающему от голода…».

В Институте востоковедения А.Н. Болдырев служил вместе с арабистом Д.В. Семеновым, одним из первых, «старших» учеников академика И.Ю. Крачковского, автором «Синтаксиса арабского языка». В дневнике А.Н. ласково называет его «мой старичок» (Даниилу Владимировичу было тогда около 50 лет, А.Н. чуть за тридцать), о его кончине он пишет 8 мая 1943 г. В архиве И.Ю. Крачковского сохранилось письмо о нем А.Н. Болдырева: «… До моего поступления в Институт востоковедения я почти не знал Даниила Владимировича. Но даже за сравнительно короткий срок нашей совместной работы я глубоко понял его необычайную доброту, незлобливость, всю его хорошую, ясную чистоту. Ни разу за все время не было у нас никакой ссоры, никакого серьезного разногласия. Его отношение ко мне было полно лучшею добросердечностью, вниманием, постоянной готовностью помочь и пойти навстречу…».

Не только с такими вот хорошими людьми пришлось сталкиваться А.Н. во время блокады, и на страницах дневника неоднократно встретятся сетования его на человеческую непонятливость, бесчувственность, а порою жестокость и зловредность. Автор бывает беспощаден в даваемых им характеристиках, но эта беспощадность не отвращает, потому что прежде всего он беспощаден к самому себе. Достаточно обратиться к тем пассажам дневника, в которых откровенно повествуется о неблаговидных поступках и даже помышлениях автора, вызванных муками голода, самым отвратительным, по признанию автора, видом рабства. Искренность, безусловно, является одним из главных достоинств этого дневника, тем более, что это откровенность незаурядного ума, способного на обобщения и глубокий самоанализ («сытый голодного не понимает, это справедливо и в отношении одного человека» и т.п.).

Блокада наглядно показала, как легко «цивилизованные» люди становятся в прямом смысле людоедами. Свое превращение в первобытного человека автор прекрасно осознает, не забывая иронизировать над этим превращением. «Луна облегчает жизнь первобытного человека», — замечает он и обожествляет то, что правит его жизнью, пишет с большой буквы: Пища, Великий Ужин, День Большой Пищи, Сыта и т.д. Самоирония не оставляет Александра Николаевича в самых мрачных положениях, так 7 февраля 1943 г. он записывает в дневнике: «… Недоедное угнетение, постоянные страхи-тревоги, усталость великая и одиночество. Мысли. Сомнения. Воспоминания. Решение неразрешимого. А надо всем — огромный, страшный и грязный Истукан. Изверг, громада — головой в небеса — ПИЩА. Перед ним, тысячесильным уродом, извивается, дрыгает в прахе, пищит, хохочет, божится, смердит, и верует, и отрицает некий гаденыш…». Он пытается магически воздействовать на это ужасное положение: «Если улучшение должно настать, то пусть знает улучшение, что теперь может наступать, пора…» (23 декабря 1941 г.). А то и прибегает к простым заговорам: «Чебо, чебо, возникайнен» (на финский лад), о появлении некоего Чеботарева, который должен повлиять на изменение жизни. Не оставляет его однако и трезвое понимание того, что происходит: «Ни один народ в мире этого бы не вытерпел, ни одно правительство этого бы не допустило» (4 января 1942 г.).

Характерной особенностью языка Александра Николаевича в дневнике является обилие словесных новообразований, преимущественно аббревиатурного типа: допмасло, допхлебец, допзавтрак,* адмтолстуха, дракмеропры, хлебоподпитка, пищеспад, питуровень и т.п., вплоть до заимствованного у Салтыкова-Щедрина «ненаеда» и переосмысленного «сахáра» — как пустынный промежуток между «éдами». А.Н. вообще довольно легко и свободно обращается не только с русским языком, образуя новые слова («сумасшедшедомость», «заживопогребенность» и проч.), но и со всеми европейскими, а порою и с восточными, так что иногда текст без комментариев непонятен, что вызвано и стремлением зашифровать какие-то события.
Ценность дневника А.Н. Болдырева заключается в том, что он-то и есть подлинная «история» блокады, наподобие древних летописей, а не бесчисленные сочинения советских и зарубежных «историков», пытающихся как-то обобщить то, что происходило в то время, но, по необходимости, замалчивающих или перевирающих факты.

Понимал ли А.Н. значение своей «Осадной Записи»? В полной мере, вероятно, и нам сейчас еще рано судить об этом. Во всяком случае, он много раз обращается к ней: «милая моя утешительница», «эта тетрадочка — единственной мое утешение в эти мрачные дни…». А 15 декабря 1942 г. записывает в «Четвертой Тетради»: «… Возвращаясь к сравнению нынешней записи с прошлогодней. Сейчас я заношу десятки мелочей, надеясь, что с кучей мусора будет зацеплено и ценное, и потому, что Тетрадь — мой собеседник. Если же выбросить из Записи все, касающееся пищи (описание обедов, ужинов, упоминаний о том, что они состоялись, как, где и когда), то она похудеет на добрую треть. А эти пищевые данные, все эти талоны изо дня в день, как раз то, что безнадежно устареет и станет ненужным потом — кроме нескольких типичных примеров для характеристики нашего питания, т.е. жизни нашей. Все еще нахожусь под черным впечатлением от перечитанной Первой Тетради. Фразы ее выбрасывались на бумагу, как хрипы умирающего — отрывисто, с длинными промежутками между ними, нечленораздельно. Но сейчас я уже знаю, что эта Запись есть дело большое, есть подлинный, правдивый свидетель времен неповторимых и когда-нибудь будут заслушаны ее показания. Правда, язык ее станет понятен только после огромной восстановительной моей обработки, ибо очень много в Записи есть лишь иероглиф и символ. Вот возникает в моем воображении виденье неслыханной прелести: кабинет, светло и тепло. Я, живой, сытый, чистый, спокойный, сижу и пишу. Все ужасы в прошлом. Осадная Запись — есть запись о прошлом и в прошлом. Она окончена и я готовлю ее для других…».
К сожалению, сделать этого А.Н. не успел, и труд по подготовке рукописи к печати был проделан B.C. Гарбузовой и автором этих строк. Почерк А.Н. достаточно четкий, так что неразобранных слов в тексте практически не осталось, все многоточия — авторские. Попытались мы сохранить, по мере возможности, и авторскую орфографию, и пунктуацию. Дневник велся разными чернилами и карандашом в обычных толстых общих школьных тетрадях в линейку 15×19—21 см, число строк на странице 19—23. С 11 апреля по 26 июня 1942 г. дневник велся бисерным почерком в записной книжке в клеточку размером 10×14,5 см по 35 строк на странице. Не все имена удалось пояснить в Указателе, но приводимые сведения могут оказаться небесполезными для кого-то.

Особая благодарность должна быть принесена сотруднице издательства «Европейский Дом» Татьяне Борисовне Николаевой, помогавшей производить сверку с оригиналом.

И.М. Стеблин-Каменский
профессор, заведующий Кафедрой иранской филологии,
декан Восточного факультета СПбГУ,
член-корреспондент РАН
31 декабря 1997 г.

Статья приведена в сокращённом виде. Полный текст здесь.

ЧИТАТЬ:

Болдырев Александр Николаевич

ЗОЛОТОЙ ФОНД ДНЕВНИКОВЕДЕНИЯ


Boldyrev_ANБолдырев Александр Николаевич (29 мая 1909 — 4 июня 1993) — советский и российский востоковед-иранист, заслуженный деятель науки Таджикской ССР, профессор Ленинградского университета (1955).

Автор «Осадной записи» — блокадного дневника. Начав свою «хронику осадного времени» в самую страшную первую зиму блокады, А.Н. Болдырев аккуратно вел ежедневные записи, полные не только детальных описаний страданий и борьбы ленинградцев, но и тончайших психологических наблюдений за переживаниями умирающего с голоду, а затем терзающегося недоеданием человека, обремененного бесконечными заботами о семье. В дневнике упоминаются деятели науки и культуры тех лет, рассказывается о героических усилиях по сохранению сокровищ Эрмитажа, Публичной библиотеки, рукописных собраний Азиатского Музея и Пушкинского Дома, хранителем которых служил А.Н. Болдырев и его товарищи. Интересен и язык записей — лаконичный, высокоинтеллектуальный, изобилующий яркими образами и меткими новыми словообразованиями, отличающийся юмором и блестящим повествовательным стилем.

Цена Истины. Глава 5

26 мая 1972 г.

В школе сегодня было три урока, так как часть наших учеников собиралась вместе ехать в город в театр. Поехали только девки. Ребята не поехали. Им понравилось то, что было три урока. Мне не понравилось. Сегодня хотел отвечать по истории, в которой сомневался в оценке, а её то как раз и не было.
Ну и правильно: получил по загривку. Надо было раньше думать об этом, а я всё пронадеялся на конец четверти. И вообще, я делал уроки не добросовестно.

27 мая 1972 г.

Встал в 7 часов. В это время я теперь встаю каждый день. Сразу же иду на улицу (в дровник), делаю зарядку, занимаюсь на турнике, который мне сделал папа. Ещё мы хотели повесить грушу, но мешок, в котором были опилки, порвался. Опилок мы натаскали из завода, посыпали на пол в дровнике. Теперь там у меня будет спортплощадка. Ещё хочем приобрести эспандер.

После зарядки я умываюсь. Потом освежаю уроки до 8 час. 15 мин. Потом завтракаю. Папа много раз мне делал замечания на то, что я очень медленно всё делаю (ем, хожу): «Ступит да прижмёт». Попытаюсь ликвидировать этот недостаток. Ухожу в школу без 10 мин. девять. Сегодня опоздал на урок алгебры, вчера — на урок физкультуры. За 10 минут я вполне должен успевать. Это просто отстают часы, а я их никогда не проверяю. С сегодняшнего дня буду каждый день проверять.

Насчёт учёбы чувствую, что положение неважное. Из обещанных папе 8 пятёрок за 4 четверть угрожают только шесть. Что самое неприятное, так это то, что я скатился по географии с пятёрки на четвёрку. Тем же грозит литература. Тройками грозят такие предметы, как английский язык, история, география.
Да-а… Дело худо. Больше всего обидно на себя за то, что по устным предметам получаю плохие оценки — четвёрки. Ладно уж пока по английскому, черчению, — а то по географии, физике, химии, истории. Применю все силы на следующий год в 8 классе. Несмотря ни на что, я уверен, что стану отличником в 8 классе.
Для того, чтобы улучшить успеваемость, у меня есть время — лето, и я не буду тратить его зря. Моя задача: наверстать упущенное, материал 7-го класса знать хорошо и т. д. Мне надо учиться, если я хочу стать хорошим и образованным человеком. «Учиться не ради оценок, а ради знаний, — говорит мне папа, — Иногда человеку удаётся далеко уйти, например окончить вуз, но если этот человек зазнайка и невежа, его никто уважать не будет; можно окончить четыре класса и всё знать, а можно окончить вуз и ничего не знать; А для того, чтобы всё знать, нужно больше интересоваться, больше спрашивать. Даже если это чужой человек, ему будет очень приятно объяснить то, чего ты не знаешь»
Мой папа окончил 6 классов, а все считают, что у него полное среднее образование. Это говорит о том, что папа умный человек, начитанный, то есть умеет читать книги. «Книгу нужно читать внимательно, рассуждать, кто прав в ней, кто виноват. Иногда, прочитав какую-нибудь главу, нужно отложить книгу, да подумать о содержании».

В последнее время читаю книгу «Как закалялась сталь». Она мне очень нравится.

28 мая 1972 г. Воскресенье

Когда я проснулся, папа уже приехал с работы.
В 9-м часу я пошёл в баню. Намылся хорошо. Как всегда, два раза ходил на полог в парилку. Когда я пришёл из бани, мы попили чаю (поел утром). После этого пошли работать по хозяйству. Прибрали в садике за окном. В дровнике сделали новый настил. Работы хватило до обеда и после обеда до 18 часов. Папе надо на работу сегодня к 00 часам. Поэтому, ему необходимо было поспать немного, чтобы легче стоять ночью. До 19-30 я играл на баяне в будке. Выучил «Украинскую польку». Учиться трудно, но я не остановлюсь перед трудностью и уверен, что цели своей достигну — стану баянистом. Это и папина мечта, он её в меня воплотил, заставил полюбить баян. Папа уехал в 22-30. Я полчаса почитал книгу и заснул.

1 июня 1972 г.

Вчера нас отпустили на каникулы. Портфель брал в школу зря. Уроков не было. Андрей Иванович сообщил нам, что и как будем делать летом. Он также назвал тех учеников, которые кончили учебный год и четверть без троек. К сожалению, меня в этом списке не оказалось. Пугает неизвестность: может, не одна тройка. Из обещанных 8 пятёрок наверняка будет меньше. Понимаю, что папу я очень огорчу. И он может окончательно потерять ко мне доверие. Но только бы папа поверил: уж в следующий-то год всё наладится. И я ставлю перед собой цель: восьмой класс окончить на «отлично». Для достижения этого мне необходимо поработать летом над учебниками так, чтобы на следующий год весь материал седьмого класса знать не хуже, чем Вашута и Лозовский, и даже лучше.
Пусть, к концу первого полугодия у меня ещё останутся пара четвёрок (например, по английскому и черчению), но третью и четвёртую четверти я должен кончить на «отлично».

У нас в школе такой порядок: в конце учебного года сдавать учебники. Кто не сдаст учебников, тот не получит талонов, на которые можно купить новые. Если же нет талонов, книги достать очень трудно, их можно купить только в городе. Я учебники за 7 класс сдавать не собираюсь — без них пропаду. А новые учебники купим в городе. Оставим денег тёте Кале, и она нам купит.

Пришёл из школы в 10 часов. То да сё, поиграл на баяне, то да сё, — снова поиграл на баяне. В 18 часов приехал папа. Он стал отдыхать, а я пошёл маленько поработать. Вскопал грядку. Принёс три мешка опилок (засыпаем канаву в садике под окном). Под окном также сделаем цветник. Так прошёл вчерашний день. Сегодня встал в 9-м часу.

8 июня 1972 г.

Долго не записывал.
Однажды, между 1 и 8 июня, папа нашёл мой старый дневник (папа не знал, что я его веду). Тот дневник я вёл с 10 января и по 1 июня. Все записи, которые сделаны у меня в этом дневнике до сегодняшнего дня, были в старом моём дневнике. Правда, здесь ещё не весь тот дневник. Я продолжу его переписывать.

Прочитав тот дневник, папа был очень огорчён. Причины его огорчения я укажу, когда закончу переписывание старого дневника. В тот день получился большой разговор и разбор дневника.

Сегодня этот разбор был продолжен, но с другой стороны. Папа меня заставил вести новый дневник. Он, наверное, понимал, что после всего этого я не начну больше дневника. И в самом деле, я, может быть, больше не вёл его, но спасибо папе, что он меня заставил это сделать.

ВОСЕМЬ ЛЕТ СПУСТЯ…

Черновик на отдельном листке, вложенный в дневник 1980 г.
(воспоминания и анализ прошлого)

Каждую запись (в новом дневнике) делал с оглядкой на отца, отдавая себе отчёт в том, какой будет его реакция на эту запись, ибо ежедневно отец исправно читал мой дневник, ревностно следя за тем, насколько хорошо я отображаю доброту и бескорыстие папы и бабушки, злой мир «той стороны» (по матери), заставляя меня регулярно вести эти записи, день за днём целенаправленно отбивая во мне охоту к дневнику.

Только те записи, которые я вёл в тайне от отца, были по настоящему искренни и верны. Но и под его жестокой цензурой в моих записях постоянно сквозит духовная темнота, лицемерие и жестокость к людям, без зазрения совести скрываемые им под личиной справедливости, гуманности, доброты, мнимого образа «героя-отца», который всю жизнь посвятил сыну, а тот оказался так неблагодарен и жесток к нему.

Я переписывал свои записи по требованию отца, упуская или исправляя то, что по его мнению было неверным, консультируясь с ним по поводу каждой записи.

Но даже тайные мои записи были не лишены, а насквозь пропитаны наивнейшими представлениями о близких мне людях, их жизни и взаимоотношениях, даже не представлениями, не чистой детской наивностью, а именно вдалбливанием, целенаправленным педагогическим садизмом отца, старательно стряпавшего из меня подобного себе, этакого полубога в собственных глазах. Примеры моей неприязни к «той стороне» — плод целенаправленного отцовского воспитания.


ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ: Цена Истины. Глава 6  _____ ♦ _____ В начало

Культура

Тематическая категория «Культура». Цитаты из дневников.

20 сентября 1970 г.
Дневник Андрея Тарковского («Мартиролог»)

После войны культура как-то рухнула, обвалилась. Во всем мире. Вместе с духовным уровнем. У нас — очевидно, это кроме всего прочего, в результате последовательного и варварского уничтожения культуры. А без культуры общество, естественно, дичает. Бог весть до чего дойдет все это! Никогда раньше невежество не достигало такого чудовищного уровня. Этот отказ от духовного способен породить лишь чудовищ. Сейчас, как никогда, следует отстаивать все то, что имеет к духовному хоть какое-то отношение! Как быстро человек отказывается от бессмертия, неужели действительно органическое состояние его — скотское? Удержать стабильность нравственно высокого уровня значительно труднее, чем прозябать в ничтожестве.

14 августа 1971 г.
Дневник Андрея Тарковского («Мартиролог»)

Культура — высшее достижение человека. Но имеет ли она какое-либо преимущество перед ну, например, достоинством. (Если не считать, что культура и достоинство — одно и то же.) Человек, принимающий участие в строительстве культуры, если он художник, не имеет основания для того, чтобы гордиться. Талант дан ему Богом, которого он, очевидно, должен благодарить. Не может быть достоинства в таланте — в том, что досталось тебе случайно. Это означало бы, что родившись в богатой семье, человек тем самым приобретал уже и чувство истинного достоинства, и тем самым, уважение других.

Духовную, нравственную культуру создает не человек, талант которого случаен, а народ, исторгающий независимо от собственного желания из себя личность, способную к творчеству, к духовной жизни. Талант принадлежит всем. А носитель его так же ничтожен, как и раб, трудящийся на плантации, как наркоман, как люмпен. Талант — несчастье, ибо, с одной стороны, не дает никакого права на достоинство или уважение, с другой же — возлагает огромные обязательства, подобно тому, как честный человек должен защищать переданные ему на сохранение драгоценности, без права пользования ими. Чувство собственного достоинства доступно каждому, кто испытывает в нем потребность. Не понимаю, почему слава — предел мечтаний так называемых деятелей искусств. Скорее всего, тщеславие — признак бездарности.

Неужели все актеры глупы?! Я начинаю думать, что умных актеров просто не существует. Читаю сейчас в «Новом мире» отрывки из воспоминаний С. Бирман с патетически безвкусным заголовком — «Судьбой дарованные встречи». Господи Боже мой! Она пишет о Г. Крэге и Станиславском. Цитирует запись их разговора о «Гамлете». В частности, об Офелии. Какая все это чепуха! Трактовка Крэгом Гамлета метафизична, и претенциозна, и глупа. Гамлет нелеп также в трактовке идиота и графомана Станиславского. И прав Крэг, вместе с тем, в том, что Офелия выпадает из трагедии, что она ничтожна, тогда как Станиславский без конца оглядывался на публику, боялся ее суда до полусмерти и считал ее чистой, прекрасной девушкой. Меня раздражает эта глупая писанина глупой старухи, которая хочет обратить на себя внимание.

Актеры глупы. В жизни еще ни разу не встречал умного актера. Ни разу! Были добрые, злые, самовлюбленные, скромные, но умных — никогда, ни разу. Видел одного умного актера — в «Земляничной поляне» Бергмана, и то он оказался режиссером.


 

Софья Толстая

ЗОЛОТОЙ ФОНД ДНЕВНИКОВЕДЕНИЯ


S_A_TolstayaТолстая Софья Андреевна — графиня (урождённая Берс, 22 августа 1844 — 4 ноября 1919) — правнучка первого министра просвещения П. В. Завадовского, супруга Льва Толстого.

На протяжении многих лет Софья Андреевна оставалась верной помощницей мужа в его делах: переписчицей рукописей, переводчиком, секретарем, издателем его произведений.  Обладая тонким литературным чутьем, она сама писала повести, детские рассказы, мемуарные очерки. В течение всей своей жизни, с небольшими перерывами, Софья Андреевна вела дневник, о котором говорят как о заметном и своеобразном явлении в мемуаристике и литературе о Толстом. Её увлечениями были музыка, живопись, фотография.

Зная о том, что её роль в жизни Льва Толстого оценивалась неоднозначно, она писала: «…Пусть люди снисходительно отнесутся к той, которой, может быть, непосильно было с юных лет нести на слабых плечах высокое назначение — быть женой гения и великого человека». Уход и смерть Толстого тяжело подействовали на Софью Андреевну, она была глубоко несчастна, не могла забыть, что перед его кончиной не видела мужа в сознании. 29 ноября 1910 года она писала в «Ежедневнике»: «Невыносимая тоска, угрызения совести, слабость, жалость до страданий к покойному мужу… Жить не могу».

После смерти Толстого Софья Андреевна продолжила издательскую деятельность, выпустив свою переписку с мужем, завершила издание собрания сочинений писателя.

Цена Истины. Глава 4

2 марта 1972 г. Четверг

В школе было три урока: физика, русский язык, химия. К 13 часам нам надо собраться у школы. Будет зарница. Ко мне зашёл Вова К., и мы с ним пошли. Мне зарница понравилась. Там было интересно. Особенно в конце: была борьба нашего и другого класса за знамя. Ну, любители повозиться, в их числе и я, насладились всласть. Первый бой окончился вничью, а второй мы проиграли.
Папа говорит, что эти игры раньше организовывались и лучше и интереснее.

10 марта 1972 г.

Однажды был такой случай. На колонке шла солёная вода. Все люди ходили за водой на реку. Когда я пришёл из школы, папа сказал, чтобы я сначала сбегал на речку за водой, а потом будем обедать. Я пошёл. По дороге мне навстречу попался один мальчик, который нёс в вёдрах воду. Я ускорил шаг. Подошёл к тому месту, где полощут бельё, и спросил одного мужчину: «Где тут берут воду для питья?» Он сказал, что где-то тут и указал направо. Я обошёл пристройку на сто восемьдесят градусов правой стороной, ничего не нашёл, потоптался, постоял и ушёл обратно. Если бы кто-нибудь сейчас встретился мне, шедший за водой, я бы спросил. Но, к сожалению, никто мне не встретился, и я прямым ходом пошёл домой.

Папа, узнав об этом, вскипел. Схватил ведро и пошёл сам. Вернувшись с ведром воды, он отправил меня с другим снова. Я пошёл. Теперь за водой шли караваны людей. У проруби была очередь. Прорубь находилась в пяти шагах от той пристройки влево.

Понимаю, что я совершил глупейший поступок, «заблудившись промеж двух сосен». После всего этого был большой скандал. Здесь я считаю себя полностью виноватым.

17 марта 1972 г.

Уже за несколько дней до этого бабушка взяла нам всем билеты на цыганский концерт. Этот концерт мне очень понравился. После этого концерта моё мнение о цыганах стало совсем другое. На этом концерте впервые так близко я слышал, как играет скрипка. Скрипка очень красиво играет. Очень мне понравился концерт.
Бабушка 1 руб. 50 коп. на меня не пожалела.

18 марта 1972 г. Пятница

Опять важное событие… В этот день я, папа и бабушка собирались сходить в кино «Последний табор». После фильма я пошёл на колонку за водой. Там была вода солоноватая. Я, не зная, что делаю, открыл кран и оставил его так, с целью, что может к утру солёная вода вытечет. Придя домой, я спокойно сказал это папе. Он взъярился и вытолкнул меня: «Иди и сейчас же выключи!» Опять получился большой скандал.
Из-за чего скандал? Из-за моей дурости. Предположим, что к утру солёная вода вытечет. Здесь будет потоп. Это ладно. А что, если где-то пожар, а воды нет: вытекла… Что тогда? Если здесь колонка будет открыта, да ещё где-то три открыто — насосы же не успеют накачивать.

Сегодня ещё днём пришла газета «Труд», в которой была таблица. Я вспомнил, что мы билеты отдали бабушке. Бабушка ответила, что ничего у неё нет. Я плохо запомнил, куда мы их дели, и начал думать, что они где-то у меня. Искал, искал — нигде не нашёл. В это время папы дома не было. Вечером с папой был скандал, папа поругал меня, что я где-то у себя потерял билеты. Полоротый… На бабушку сказать я не имел права, потому что боялся, что она скажет «нет», а ведь папа в первую очередь поверит бабушке. У меня было безвыходное положение, мне нечем было защититься. Без вины виноват.

На следующий день снова. Папа лежал-лежал, вскочил и начал опять ругаться, нервничать. Это продолжалось несколько часов подряд. Я не знал, что делать. Это продолжалось. Тут вмешалась в наш разговор бабушка и сказала: «Дак они лежат у меня в чемодане, наверно».
Папа пыл не утратил.

В этом скандале, может быть, я и виноват несколько, но главным его виновником считаю бабушку. Ведь сначала-то она меня убедила в том, что билетов у неё никаких нет. Я, конечно, понимаю, что бабушка в таком возрасте может многое забыть, и поэтому в душе я её совсем не виню.
Я в том дневнике пеняю на бабушку. На самом деле, нужно на себя обижаться, на свою память. И как же папе не обидно на это. Порой и «в рюмку-то заглянет» из-за этого. Виноват я.

24 марта 1972 г.

Сегодня опять я допустил похожую ошибку, как в среду 26 января — с 10 копейками. Будь они прокляты, эти 10 копеек. Мы с бабушкой втайне от папы посылали посылку в Черевково для тёти Насти. Я, подписав посылку, пошёл на почту отправлять её. Мне выдали квитанцию, что за посылку берут 2 руб. 72 коп. Я отдал десятку. Сдачу мельком посмотрел, видел, что рублей 7, а на копейки не посмотрел. Уже придя домой, и отдав бабушке квитанцию со сдачей, я увидел, что у меня мелочи 18 копеек. А надо 28. Мне нечего было сказать. Получается, опять или что-нибудь купил, или спрятал, или кому-нибудь отдал. В этот день бабушка не сказала папе.
Бабушка опять очень расстроилась, но папе сегодня не сказала.

25 марта 1972 г.

Бабушка в этот день была в очень плохом настроении. Меня всё-время ругала.
— Лучше признайся, куда девал, а то хуже будет…
Папа вечером приехал с работы, бабушка ему не сказала, наверное, просто не хотела скандала.

После ужина папа сказал, что хочет со мной поговорить. Я приготовился. Папа сказал, чтобы я не спешил с ответом на его вопрос, а ответил правильно и честно. Я почувствовал, что начинаю краснеть.
— Сколько оценок ты успел исправить в дневнике, стереть?..
У меня как молотком застучало в голове. Я стоял и ничего не говорил. Только признался, что делал это.

Папа вслух разрабатывал план отправки меня к матери. Я ничего не мог сказать.
— В понедельник сначала сходим в школу, расскажем классному руководителю и директору школы, и сверимся по журналу, а потом поедем в город покупать билеты на поезд.
Я стал папу просить не отправлять меня к матке, давать клятву, что не буду больше так делать (на самом деле я уже давно стал подделывать оценки с целью порадовать папу). После долгих моих усилий папа спросил:
— Что, не хочешь ехать к матке?
Я ответил:
— Не хочу. Там из меня ничего хорошего не выйдет… Не поеду… Только здесь я могу исправиться.
Он продолжил:
— Ну хорошо. Об этом я ещё подумаю. А в школу в понедельник пойдём, всё расскажем директору школы.
Я:
— Папа, не надо… Мне стыдно… Я даю слово, что не буду больше так подло поступать.

Да, я понимаю, что это была настоящая подлость по отношению к папе и вообще. Но я не мог остановиться перед этим соблазном. Сейчас я испытываю какое-то облегчение после тех дней, потому что понял, от чего избавился.
Это была настоящая подлость к папе и вообще.

26 марта 1972 г.

Папа уехал на работу к 16 часам. Бабушка опять не дала покоя, стала допрашивать:
— Признайся, куда девал 10 копеек, а то хуже будет. Ты бы признался сразу, куда девал, отдал ли кому, себе ли взял, — и ничего бы этого не было. Лучше признайся, а то я доведу дело «до ручки».
А в чём мне признаваться? Бабушка зря расстраивается, и говорит, что не успокоится, пока я не признаюсь. Дошло до того, что в голове у меня мелькнула мысль: «Скажу, что отдал пацану из нашего класса, мол попросил, может, бабушка и успокоится…»
Так и сделал. Но на этом дело не кончилось, правда, она сама немного успокоилась.

Как же бабушке не расстроиться в эти дни, как же меня не ругать? Она думает, что я не честно поступил, и ей обидно. Я не имел никакого права снова ей врать.

27 марта 1972 г.

Бабушка сказала папе о деньгах. Папа опять долго расстраивался и скандалил. Я ему рассказал правду, но он мне ничего не верил:
— Один раз соврёшь или украдёшь, потом сто раз на тебя будут всю вину валить, хоть ты пусть сто раз не виноват.
Я понимаю, что всё это так. Но думаю, что не нужно до этого дело доводить. Про себя я думаю: лучше бы он меня выпорол, но не угрожал бы поездкой к матери, не расстраивался бы, не нервничал. Так папа и бабушка остались до конца при своём мнении, что я отдал или присвоил эти деньги. Ну, а мне что делать, у меня доказательств нет, и остаётся винить себя в ротозействе. Или мне в кассе не правильно выдали, или я их потерял. Главное, в чём заключается моя ошибка — в том, что я не проверил сдачу, не отходя от кассы.
И любой человек остался бы с этим мнением. И я должен винить только себя.

28 марта 1972 г.

Папа пришёл с работы пьяный. Скандалил с бабушкой.

Заменено на:
После всех этих тяжёлых дней папа не мог удержаться и сегодня пришёл с работы выпивший. Из-за меня.

29 марта 1972 г.

К 10 часам я с бабушкой ходили в кино «Пришёл солдат с фронта». Фильм мне очень понравился. Настроение бабушки по отношению ко мне постепенно стало налаживаться. В начале первого часа записываю. Папа уехал на работу с утра к 8 часам (до 16 ч.). Он приехал домой, как мы его и ждали, в 18-м часу.

Сегодня у нас было всё в порядке. Я почитал газету. Папа мне сказал, что с января этого года должны ходить с матери алименты на меня, но их всё нет и нет. Папа сказал мне, чтобы я написал письмо в Кандалакшу начальнику алюминиевого завода, где работает мать, с вопросом о задержке денег, и вообще, чтобы не было там какого-нибудь жульничества. Я это письмо написал. После этого поужинал и лёг спать.

2 апреля 1972 г. (Запись полностью удалена)

Нередко бывает, что папа и бабушка расстраиваются из-за того, как я ем. Не помню точно, но в этом или в том месяце это было. Папа приехал из города немного пьяненький. Я только что покушал. Он сам наелся. Папа привёз с рынка много репки. Он дал мне одну репку и сказал: «Ешь!». Я ответил, что не хочу, только что наелся. Он грозно нахмурил брови и губы, и я, испугавшись этого, быстро стал есть репу. Я эту репу съел. Папа положил мне новую и снова сказал есть. Я сказал: «Не хочу». Бабушка тоже сказала, что я ведь только что поел. Папа взъярился: киданул валенки, стул, мои книги со стола, от чего у бабушки слетели очки. Штаны его улетели на печку. Еле удалось его успокоить.

3 апреля 1972 г.

Я сделал уроки в 21-м часу. Папа сказал, что сейчас будем ужинать. Он поставил на стол миску с супом. Я на неё не посмотрел. Нарезал полбуханки хлеба. Папа опять вовсю заругался:
— Что ты, дурак проклятый, я же тебе сколько раз сказал, что сухарей намочил, и так очень густо. Вот теперь сопи всё это, сопи, иначе хуже будет.

С бабушкой разругался. Я ссоп тарелку супу с сухарями, которую должны были съесть мы оба. Не знаю, сколько раз и что он мне говорил. Не знаю. Может, и на самом деле я мимо ушей пропустил. А может, он об этом говорил, когда я делал уроки. Я, конечно, виноват здесь, что прослушал его, и не посмотрел на миску, но нередко бывает, что папа говорит мне что-нибудь важное в то время, когда я делаю уроки. Я его не слышу, так как читаю иногда внимательно (сам другой раз одёргивает меня, что я отвлекаюсь, или слушаю то, о чём говорят папа с бабушкой между собой), а тем более, если он скажет тем же тоном, каким только что говорил с бабушкой, и не окликнет меня. Я не говорю, что это относится именно к сегодняшнему случаю, но так бывает часто. Я не услышу то, что он скажет, и потом с его слов я становлюсь ротозеем, полоротым, пропустившим мимо ушей.
Дальше я обвиняю не себя, а папу, когда сам во всём виноват: конечно, мимо ушей пропустил.

5 апреля 1972 г.
(В новой тетради эта запись была полностью изъята)

Основная часть дня прошла хорошо. Но когда приехал папа всё испортилось. Бабушка в это время была у тёти Павлы. Я играл на баяне. Папа меня послал в магазин за пивом. И тут произошло два скандала. Он очень распсиховался. Я пишу так, не боюсь этово, потому что это правда. Распсиховался — в полном смысле. И я считаю, что я совсем не виноват. Он стал очень нервным… (исчирканный текст) ………Я так боюсь. Как мне жить? Мне трудно жить в такой обстановке. Я не знаю, что делать! Писать об этом не хочется, да больше и времени нету. Таких (чаще крупных!) скандалов у нас бывает очень много. Иногда я виноват полностью, иногда вполовину, иногда совсем не виноват. Но что особенное: пока не убедится точно, что сам в чём-нибудь виноват, или просто я ни в чём не виноват — не поверит в это, и строго нельзя отказываться.

Был зимой случай с одной кошкой, которая, будь она проклята, ползала в кормушку, охотилась за воробьями под нашим окном. Увидели мы эту кошку за окном. Папа сказал мне сбегать и прогнать её. Я её прогнал, и когда вернулся, доложил, что кошка убежала за угол. Он взъярился.
— Врёшь! Я же видел, что она убежала в другую сторону.
За короткое время он расстроил себя, меня, бабушку. Но через минуту он увидел в окне, что кошка, которую я прогнал, уже шла с той стороны, куда указал я. Он понял, что сам виноват.

Очень папа запереживал, что был несправедлив, пил валерьяновку. Если он поймёт, что виноват и несправедлив был в чём-нибудь, он глубоко переживает это, и уж извинится. За это я его ценю. Я прекрасно понимаю, что ругается он часто несправедливо не потому, что ему хочется — наоборот, ему не хочется ругаться — а потому, что подводят нервы.
О как бы хотелось написать побольше, и как жалко, что недостаточно времени.

30 апреля 1972 г.

День рождения мне. С утра пораньше мы с папой собрались в баню. Но перед этим папа и бабушка показали мне подарки: куртик кожаный, брючки, ботинки, носки — всего на 60 рублей. Я очень благодарен за это папе и бабушке. Бабушка дала мне рубль.

1 мая 1972 г.
(тайный дневник, при переписывании в новую тетрадь эта запись была полностью изъята и заменена другой)

Хороший праздник — плохой день для нас в этот год.
С утра папа напился браги, которой угостил его дядька Витька, сосед. А дальше — скандалы. Писать не хочется. Буквально весь день так. Бабушке пришлось даже убегать в коридор.

(начало нового дневника в общей тетради)
С этого дня я буду вести этот дневник. Начинаю его по совету папы. Папа говорит, что дневник — это очень хорошая вещь. Очень хорошо, если человек ведёт дневник. Дневник — это лицо человека. Там он раскрывает свои мысли, анализирует поступки, критикует людей и в первую очередь себя, записывает ежедневные события.
Первое мая — хороший большой праздник. С утра выдалась ясная солнечная погода. Я встал в 8 часов. На улице у клуба играл духовой оркестр: на парад в город уезжали нарядные машины, наполненные людьми.
Мы на этот раз не поехали на парад. Папа думал, что я съезжу на парад со школой, но наш класс никуда не поехал.

2 мая 1972 г.

Сегодня мы готовились встречать гостей. К нам должны были приехать тётя Каля с дядей Толей, Витька со Светкой; дядя Лёша с тётей Машей и с детьми. Дядя Лёша с тётей Машей не приехали. К 12 часам, как мы и ждали, приехали тётя Каля и дядя Толя с ребятами. Особенно я благодарен Вите за подарок, а также дяде Толе и тёте Кале. Витя мне подарил альбом спичечных этикеток, дядя Толя — книгу «Отец и сын», тётя Каля — разных рубашек.
День прошёл очень хорошо и весело.

9 мая 1972 г.

Опять долго не записывал. Всё было. Если про одну ругань писать, то надоест скоро.

Сегодня мы ждали гостей: дядю Лёшу и тётю Машу. Они опять не приехали.
Я ходил в кино «По следу тигра».

20 мая 1972 г.

После уроков я поехал в город. Там меня должен встретить на Поморской папа. Мы с ним об этом договорились с тем, чтобы посмотреть вместе новый объединённый речной и морской вокзал. День был жаркий и душный, начинали цвести одуванчики. Я встретил его там сразу. Папа сказал, что очень устал с ночной вахты, и поэтому не хочет ехать на вокзал. Я, конечно, тоже устал, но съездить посмотреть я хотел. Я посочувствовал папе и сказал, что тоже устал — не пойдём. Папа мне рассказал, что сегодня был там, но ему почему-то не очень понравился вокзал. Мы пошли в гости отдохнуть к тёте Кале и дяде Толе. Отдохнули. Ну, папа и дядя Толя, конечно, не могли не позволить. Там папа уже охмелел. Слава богу, домой долго ехать — протрезвился. Домой доехали благополучно, и всё обошлось хорошо. Папа был в хорошем настроении и мы с ним благополучно добрались домой.

ЗА 10  ЛЕТ ДО ЭТОГО…

ПИСЬМО (Письмо матери на имя отца из Краснодарского края)

1962_12_06Привет из станицы!
Здравствуй, Валентин. С горячим приветом к тебе Лиля. Сегодня получила Ваше письмо. И вот сейчас пришла с работы и села давать ответ.
Я очень рада, что Вы не забываете нас, т.е. Славика. Но мы очень просим Вас не беспокоиться о нём. Славик уже большой, хороший мальчик, растёт умным. Знает много стихотворений и песен. Может хорошо плясать. Мы его не обижаем, и новый папа, как Вы его называете, относится к нему хорошо и ласково.
Могу написать немного о себе. Я живу с мужем хорошо. Работаю в учхозе в виноградной бригаде. Жизнь на Кубани нравится. Погода сейчас стоит прохладная. Часто идут дожди. Вот пока и всё.
Посылаю Вам фотографию Славы и этим исполняю Вашу просьбу. Надеюсь, что теперь не будем наносить друг другу оскорбления. Как видите, на хорошее письмо добром и отвечаю. А насчёт посылки, как хотите, это дело Ваше. Вообще-то у Славика всё есть.
Ну, пока до свидания, передавай привет своей маме.
Славика фотографировали летом, в августе месяце.
Пока до свидания, или прощайте.
7 декабря 1962 г.


ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ: Цена Истины. Глава 5 _____ ♦ _____ В начало