Архив за месяц: Май 1876

Мария Башкирцева. Дневник, 31 мая 1876 г.

ЗОЛОТОЙ ФОНД ДНЕВНИКОВЕДЕНИЯ
Мария Башкирцева

Дневник Марии Башкирцевой
31 мая 1876 г.

Среда, 31 мая. Не говорят ли, что умные люди сходятся в своих мнениях? Я вот читаю Ларошфуко и нахожу у него многое, что у меня написано здесь. Я думала, что делаю открытия, а это все уже известно, все давным-давно сказано… Затем я читала Горация, Лабрюера и еще третьего.

Я боюсь за свои глаза. Во время рисования я должна была несколько раз прерываться, так как ничего не видела. Я их слишком утомляю, потому что я все время рисую, читаю или пишу.

Сегодня вечером я просмотрела мои конспекты классиков, это меня заняло. И, кроме того, я открыла очень интересное сочинение о Конфуции — латинский текст и французский перевод. Нет ничего лучше, как занятый ум; работа все побеждает — особенно умственная работа.

Я не понимаю женщин, которые все свободное время проводят за вязаньем и вышиваньем, сидя с занятыми руками и пустой головой… Им, должно быть, приходит масса ненужных, опасных мыслей, а если еще есть что-нибудь особенное на сердце, то мысль, постоянно работая над одним и тем же, неизбежно даст прискорбные результаты.

Если бы я была счастлива и спокойна, я могла бы, я думаю, исполнять ручную работу, размышляя о моем счастье… Нет, тогда я стала бы думать о нем с закрытыми глазами, я ничего не могла бы делать.

Спросите всех, кто меня знает, о моем расположении духа, и вам скажут, что я девушка самая веселая, самая беззаботная, с самым твердым характером и самая счастливая, так как я испытываю величайшее наслаждение казаться сияющей, гордой и недоступной и одинаково охотно пускаюсь в ученый спор или пустую болтовню.

Здесь меня видят с внутренней стороны. С наружной я совсем другая. Можно подумать, что у меня нет ни одной неприятности, что я привыкла к тому, что мне повинуются и люди, и обстоятельства.


ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ: Дневник Марии Башкирцевой 3 июня 1876 г.

Мария Башкирцева. Дневник, 28 мая 1876 г.

ЗОЛОТОЙ ФОНД ДНЕВНИКОВЕДЕНИЯ
Мария Башкирцева

Дневник Марии Башкирцевой
28 мая 1876 г.

Воскресенье. 28 мая. Я вернулась с прогулки и подошла к окну. Странно — ничто, по-видимому, не изменилось; мне кажется, что это прошлый год. Никогда песни Ниццы не казались мне так прекрасны; кваканье лягушек, журчанье фонтана, отдаленное пение — все это теряется при прозаическом шуме кареты.

Я читаю Горация и Тибула. Последний говорит только о любви, а это ко мне подходит. И притом у меня есть при латинском французский текст; это служит мне упражнением. Однако, как бы вся эта затеянная мною история с Пьетро не повредила мне! Я этого очень боюсь.

Не надо было ничего обещать А., надо было бы ему ответить:

«Благодарю вас, милостивый государь, за честь, которую вы мне делаете, но без совета своих я не могу вам ничего сказать. Пусть ваши переговорят с моими. Что же касается меня,— могла бы я прибавить для смягчения,— я не буду ничего иметь против вас».

Этого, в сопровождении одной из моих любезных, милых улыбок и руки для поцелуя, было бы достаточно.

И я бы себя не скомпрометировала, и об этом не болтали бы в Риме, и все было бы хорошо.

У меня есть ум, но он всегда является слишком поздно.

Конечно, я поступила бы лучше, ответив, как вы сейчас прочли, но это убавило бы у меня столько удовольствия, и притом, жизнь так коротка!.. И притом, всегда есть какое-нибудь притом.

Я дурно поступила, не ответив так прекрасно, но, право, я была так взволнованна: рассудительные скажут, что да, чувствительные скажут, что нет.


ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ: Дневник Марии Башкирцевой 31 мая 1876 г.

Мария Башкирцева. Дневник, 26 мая 1876 г.

ЗОЛОТОЙ ФОНД ДНЕВНИКОВЕДЕНИЯ
Мария Башкирцева

Дневник Марии Башкирцевой
26 мая 1876 г.

Пятница, 26 мая. Тетя говорит, что А. еще вполне ребенок.

—Это правда,— говорит мама.

Эти совершенно справедливые слова показывают мне, что я замаралась из-за ничего, так как все-таки я замаралась, без любви и без интереса… Вот что досадно.

После его отъезда в Рим я посмотрелась в зеркало, думая, что мои губы изменили цвет. Я такая недотрога, как никто в мире. С тех пор как запачкано мое лицо, я чувствую себя грязной, точно после двадцати четырех часов езды по железной дороге.

А. будет иметь право говорить, что я его любила и была очень несчастна, что свадьба не состоялась.

Несостоявшаяся свадьба — всегда пятно в жизни молодой девушки.

Все будут говорить, что мы любили друг друга. Но никто не скажет, что отказала я. Для этого мы недостаточно популярны и недостаточно важны.

Притом, по-видимому, они будут правы: это приводит меня в бешенство!..

Если бы не эти несколько слов В., я никогда бы не зашла так далеко… О, молодая девица! Вы еще очень юны!.. Право, мне было нужно, для успокоения моего самолюбия, получить все эти предложения. Заметьте, я не сказала ничего положительного, я позволяла говорить, но также позволяла брать мои руки и целовать их; молодой фат не заметил моего тона, и, вполне счастливый и возбужденный, не стал ни в чем сомневаться. Я отлично знала, что его отношение серьезно, и хотя и ожидая, я все-таки не предполагала, что его семья и все эти люди поднимут такой шум. Я этого не ожидала, потому что говорила несерьезно.

Надо вам сказать, что человек — это мешок, наполненный самолюбием и покрытый тщеславием. Одно только меня немного утешает: перед большим объяснением он мне часто повторял, что он сильно страдал, что моим кокетством и моим ледяным сердцем я делала его очень несчастным.

Это меня утешает, но не удовлетворяет. Чтобы ослабить все записанные мною жалобы, я хотела бы воспроизвести все его жалобы и его страдания, которые мне казались ничтожными, потому что не я их испытывала.

Говорят, что белокурая женщина — женщина поэтическая, а я говорю, что белокурая женщина — женщина по преимуществу материальная.

Взгляните на эти золотистые волосы, на эти пунцовые губы, на эти темно-серые глаза, на это розовое тело, и скажите мне, какие мысли приходят вам в голову? Впрочем, мы имеем Венеру у язычников и Магдалину у христиан — обе белокурые.

Между тем как брюнетка, которая, в сущности, такая же нелепость, как белокурый мужчина,— брюнетка с бархатными глазами, с лицом цвета слоновой кости, может оставаться чистой, дивной.

Есть во дворце Борджия чудная картина Тициана, под названием: Любовь чистая и любовь не чистая. Любовь чистая — это прекрасная женщина с розовыми щеками, с черными волосами, нежно смотрящая на своего ребенка, которого она купает в каком-то бассейне.

Любовь не чистая — белокурая женщина, быть может, рыжеватая, облокотилась, не помню уже на что, ее руки сложены над головой.

Нормальная женщина — блондинка, нормальный мужчина — брюнет.

Разнородности и феномены бывают иногда удивительные, но это нелепости.

Никогда не увижу я ничего подобного герцогу Г.; он высок, силен, с приятными рыжеватыми волосами, такими же усами, небольшими, проницательными, серыми глазами, с губами, точно скопированными с губ Аполлона Бельведерского.

И во всей его личности было столько величия, даже высокомерия, и так ему все были безразличны!

Быть может, я смотрю на него глазами влюбленной. Гм!.. Не думаю.

Как любить человека некрасивого, брюнета, очень худого, обладающего прекрасными глазами, но еще несмелою походкой,— человека еще совершенно неопределившегося, после такого человека как герцог, любить даже на расстоянии трех лет? И примите во внимание, что три года — от тринадцати до шестнадцати — в жизни молодой девушки это три века.

Итак, я не люблю никого, кроме герцога! Он не будет этим гордиться, ему нет дела до этого. Часто я рассказываю себе сказки, я представляю себе людей знакомых и незнакомых; и знаете, даже императору я не говорю: «я вас люблю» с убеждением. Есть некоторые, которым я совсем не могу сказать этого!.. Стой! Я это сказала в действительности!…

Боже мой, да, но я так мало это думала, что об этом не стоит и говорить.


ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ: Дневник Марии Башкирцевой 28 мая 1876 г.

Мария Башкирцева. Дневник, 24 мая 1876 г.

ЗОЛОТОЙ ФОНД ДНЕВНИКОВЕДЕНИЯ
Мария Башкирцева

Дневник Марии Башкирцевой
24 мая 1876 г.

Среда, 24 мая. Сегодня вечером, уходя, я поцеловала маму.

—Она целует, как Пьетро,— сказала она, смеясь.

—Разве он тебя целовал? — спросила я.

—А тебя он целовал? — сказала Дина, смеясь, думая, что говорит самую невозможную вещь и заставляя меня почувствовать сильное раскаяние, почти стыд.

—О! Дина!— сказала я с таким видом, что мама и тетя обернулись к ней с видом упрека и неудовольствия. Чтобы Мари поцеловал какой-нибудь господин? Гордую, строгую, высокомерную Мари, помилуйте! Мари, которая так хорошо рассуждает об этом!..

Все это заставило меня устыдиться. Действительно, для чего изменила я своим принципам? Я не хочу допустить, что это была слабость, увлечение. Если бы я это признала, я перестала бы себя уважать! Я не могу сказать, что это была любовь.

Достаточно прослыть за неприступную. Все так привыкли видеть меня такой, что не поверили бы своим глазам, даже я сама, столько раз говорившая о щепетильности в таких вещах, не поверила бы этому, не будь у меня этого дневника.

К тому же надо быть доступной только для такого человека, в любви которого уверен и который не выдаст; относительно же людей, которые только ухаживают, надо быть покрытой иглами, как еж.

Будем легкомысленны с серьезным любящим человеком, но будем суровы с человеком легкомысленным.

Боже, как я довольна, что написала совершенно точно то, что я думаю!


ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ: Дневник Марии Башкирцевой 26 мая 1876 г.

Мария Башкирцева. Дневник, 23 мая 1876 г.

ЗОЛОТОЙ ФОНД ДНЕВНИКОВЕДЕНИЯ
Мария Башкирцева

Дневник Марии Башкирцевой
23 мая 1876 г.

Ницца. Вторник, 23 мая. Я хотела бы, однако, отдать себе отчет в одном: люблю я или не люблю?

У меня сложился такой взгляд на величие и богатство, что Пьетро кажется мне очень ничтожным человеком.

А если бы я подождала? Но чего ждать? Какого-нибудь миллионера-князя, какого-нибудь Г.? А если я ничего не дождусь?

Я стараюсь уверить себя, что А. очень шикарен, но когда я вижу его вблизи, он кажется мне еще менее значительным, чем он, быть может, есть на самом деле.

Что за печальный день! Я начала портрет Колиньон на фоне голубого занавеса. Он уже набросан, и я очень довольна собой и своей моделью, потому что она очень хорошо позирует.

Я отлично знаю, что А. еще не может написать мне, и однако я беспокоюсь. Сегодня вечером я люблю его. Хорошо ли я поступаю, приняв его предложение? Пока будет продолжаться любовь — это хорошо, а потом?

Боюсь, что золотая посредственность заставит меня когда-нибудь повеситься от бешенства! Я рассуждаю и спорю, как будто полная хозяйка в этом положении вещей. О, ничтожество из ничтожеств!

Ждать? Чего ждать?

А если ничто не придет? Ба! С моей физиономией всегда можно найти, и доказательство… это то, что мне едва шестнадцать лет, а я уже два с половиной раза могла сделаться графиней. Я говорю «с половиной» относительно Пьетро.


ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ: Дневник Марии Башкирцевой 24 мая 1876 г.

Мария Башкирцева. Дневник, 19 мая 1876 г.

ЗОЛОТОЙ ФОНД ДНЕВНИКОВЕДЕНИЯ
Мария Башкирцева

Дневник Марии Башкирцевой
19 мая 1876 г.

Пятница, 19 мая. Тетя пошла в Ватикан, а я, не имея возможности быть с Пьетро, предпочитаю побыть одна. Он придет к пяти часам; я бы так хотела, чтобы тетя к тому времени еще не возвратилась. Я хотела бы остаться с ним наедине, но так, чтобы это казалось невольным, потому что я не могу больше показывать ему, что я ищу встречи с ним.

Я только что пела и чувствую боль в груди. И вот вы уже видите, что я позирую как бы в роли мученицы! Как это глупо!

Я причесана, как Венера Капитолийская, одета в белое, как Беатриче, с четками и перламутровым крестом на шее.

Что ни говори, а есть в человеке известная потребность в идолопоклонстве, в материальных, физических ощущениях! Бога в простоте Его величия недостаточно. Нужны образа, чтобы глядеть на них, и кресты, чтобы к ним прикладываться.

Вчера вечером я сосчитала буски своих четок: их шестьдесят, и я шестьдесят раз положила земной поклон, каждый раз прикасаясь лбом к самому полу. У меня наконец захватило дыхание от этого, и мне казалось, что такой поступок приятен Богу. Это, конечно, вздор, однако я имела искреннее желание угодить Ему.

Придает ли Бог цену этому желанию?

Ах да, у меня есть Новый Завет… Не находя святой книги, я читаю Дюма. Это далеко не одно и то же!

Тетя возвратилась в четыре часа, а через двадцать пять минут я очень ловко возбудила в ней желание посмотреть церковь Santa Maria Maggiore. Теперь уже половина пятого. Я глупо сделала: нужно было услать ее в пять часов; а то боюсь, как бы она все-таки не пришла слишком рано.

Когда доложили о приходе графа А., я была еще одна, потому что тете пришла мысль осмотреть Пантеон, кроме Santa Maria Maggiore. Сердце мое стучало так сильно, что я боялась, как бы этого не было слышно, как говорят в романах.

Он сел возле меня и хотел взять мою руку, которую я тотчас же высвободила.

Тогда он сказал, что любит меня. Я отвечала вежливой улыбкой.

—Тетя сейчас возвратится,— сказала я,— будьте терпеливы.

—Мне столько надо вам сказать!

—Правда?

—Но ваша тетя сейчас возвратится!

—Ну, так поторопитесь.

—Это серьезные вещи.

—Посмотрим.

—Во-первых, вы дурно сделали, что писали обо мне все эти вещи.

—Нечего говорить об этом. Я вас предупреждаю, я очень нервна, так что вы лучше сделаете, если будете говорить попроще или уж лучше совсем не говорите.

—Послушайте, я говорил с матерью, а мать сказала отцу.

—Ну, и что же?

—Я хорошо сделал, не правда ли?

—Это меня не касается, то, что вы сделали, вы сделали для себя.

—Вы меня не любите?

—Нет.

—А я люблю вас, как безумный.

—Тем хуже для вас,— говорю я, улыбаясь и оставляя в его руках свои руки.

—Нет, послушайте, будем говорить серьезно; вы никогда не хотите быть серьезной… Я вас люблю! Я говорил с матерью. Будьте моей женой,— говорил он.

—Наконец-то!— воскликнула я внутренне, но ничего не ответила ему.

—Ну, что же? — спросил он.

—Хорошо,— ответила я, улыбаясь.

—Знаете,— сказал он, ободрившись,— надо будет кого-нибудь посвятить во все это.

—Как?

—Да; я сам не могу устроить все это, нужно, чтобы кто-нибудь взял это на себя; какой-нибудь почтенный, серьезный человек — который поговорил бы с отцом, словом, устроил все это. Кто бы, например?

—Висконти,— говорю я, смеясь.

—Да,— отвечает он совершенно серьезно.— Я и сам думал о Висконти, это именно тот человек, который нужно. Он так стар, что только и пригоден для роли Меркурия… Только,— сказал он,— я не богат, вовсе не богат. О, я согласился бы стать горбатым, чтобы только обладать миллионами.

—Вы этим ничего не выиграли бы в моих глазах.

—О! О! О!

—Мне кажется, что это, наконец, обидно,— говорю я, поднимаясь с места.

—Да нет, я не говорю о вас, вы — вы исключение.

—Ну, так и не говорите мне о деньгах.

—Боже мой! Какая вы, право… никогда нельзя понять, чего вы хотите… Согласитесь, согласитесь быть моей женой!

Он хотел поцеловать мою руку, но я подставила ему крест моих четок, который он поцеловал; потом поднял голову.

—Как вы религиозны,— сказал он, глядя на меня.

—А вы, вы ни во что не верите?

—Я, я вас люблю. Любите вы меня?

—Я не говорю таких вещей.

—Ну, ради Бога, дайте это как-нибудь понять мне, по крайней мере.

После минутного колебания я протянула ему руку.

—Вы согласны?

—Отчасти,— говорю я, вставая.— Вы знаете, ведь у меня еще есть дедушка и отец, которые будут иметь очень много против католического брака.

—Ах! Еще это!

—Да, еще это!

Он взял меня за руку и посадил рядом с собой, против зеркала. Мы были очень хороши таким образом.

—Мы поручим это Висконти,— сказал А.

—Да.

—Это именно тот человек, который нужен. Но так как мы еще очень молоды для брака, думаете ли вы, что мы будем счастливы?

—Прежде всего еще нужно мое согласие.

—Разумеется. Но, предположим, если вы согласитесь, будем ли мы счастливы?

—Если я соглашусь, могу поклясться своей головой, что не будет никого в мире счастливее вас.

—Ну, так мы женимся. Будьте моей женой.

Я улыбнулась.

—О!— воскликнул он, прыгая по комнате,— как я буду счастлив, как это будет смешно, когда у нас будут дети!

—Вы с ума сошли!

—Да, от любви!

В эту минуту послышались голоса на лестнице: я спокойно села и стала ждать тетю, которая очень скоро вошла.

У меня точно большая тяжесть отлегла от сердца, я развеселилась, а А. был просто вне себя.

Я была спокойна, счастлива, но мне хотелось очень много высказать и выслушать.

За исключением нашего помещения, весь нижний этаж отеля пустой. Вечером мы берем свечу и обходим все громадные покои, еще дышащие прежним величием итальянских дворцов; но тетя была с нами. Я не знала, как быть.

Мы останавливаемся более чем на полчаса в большой желтой зале, и Пьетро изображает кардинала, своего отца и своих братьев.

Тетя забавляется тем, что пишет А. разные глупости по-русски.

—Спишите это,— говорю я, взяв книгу и написав
несколько слов на первой странице.
—Что?

—Читайте.

Я написала ему в восьми словах следующее:

«Уходите в двенадцать часов, поговорю с вами внизу».

—Поняли? — спрашиваю я, стирая.

—Да.

С этой минуты я почувствовала облегчение и была как-то странно возбуждена. А. каждую минуту оборачивался на часы; так что я боялась, как бы не поняли, наконец, причину этого. Как будто можно было отгадать! Только нечистая совесть способна мучить себя этими страхами. В двенадцать часов он встал и простился, крепко сжимая мне руку.

—Прощайте,— сказала я ему. Глаза наши встретились, и я не сумею описать, как между нами пробежала искра.

—Итак, тетя, завтра утром мы уезжаем, идите к себе, я вас там запру, а то вы будете мне здесь мешать писать: я скоро лягу.

—Ты обещаешь?

—Конечно.

Я заперла тетю, и, бросив взгляд в зеркало, спустилась по лестнице, куда Пьетро уже раньше проскользнул, как тень.

—Когда любишь, столько говорится друг другу даже молча! По крайней мере, я вас люблю!— прошептал он.

Я забавлялась, разыгрывая сцену из романа и невольно думая о Дюма.

—Я завтра уеду. И нам надо серьезно переговорить, я чуть было не забыла!..

—Да, просто ничего в голову не идет…

—Пойдемте,— говорю я, притворяя дверь так, чтобы сквозь щель падал слабый луч света.

И я села на последней ступени маленькой лесенки, в глубине коридора. Он стал на колени.

Каждую минуту мне казалось, что кто-то идет, я неподвижно застывала, содрогаясь от каждой капли дождя, ударявшей в стекла.

—Да это ничего,— говорил мой нетерпеливый обожатель.

—Вам хорошо говорить! Если кто-нибудь придет, вы будете польщены, а я пропаду!

Закинув голову, я смотрела на него сквозь ресницы.

—Я слишком люблю вас, вы можете быть вполне спокойны.

Я протянула ему руку, услышав эти благородные слова.

—Разве я не был всегда приличен и почтителен?

—О, нет, не всегда. Раз вы даже хотели меня обнять.

—Не говорите об этом, прошу вас. Ведь я так просил вас простить меня. Будьте добрая, простите меня.

—Я простила вас,— сказала я потихоньку. Мне было так хорошо! Так ли это бывает, думала я, когда любят? Серьезно ли это? Мне все казалось, что он сейчас рассмеется,— так он был сосредоточен и нежен.

Я опустила глаза перед этим необычайным блеском его глаз.

—Ну, видите, мы опять не говорили о делах, будем серьезны и поговорим.

—Да, поговорим.

—Во-первых, как быть, если вы уезжаете завтра? Не уезжайте, прошу вас, не уезжайте!

—Это невозможно. Тетя…

—Она такая добрая! Останьтесь.

—Она добрая, но она не согласится… И поэтому — прощайте… может быть, навсегда!

—Нет, нет же, ведь вы согласились быть моей женой.

—Когда?

—В конце этого месяца я буду в Ницце. Если вы согласитесь на то, чтобы я удрал, взяв в долг, я поеду завтра же.

—Нет, я этого не хочу; в таком случае я вас больше не увижу.

—Но вы не можете помешать мне ехать безумствовать в Ниццу.

—Нет, нет, нет, я вам это запрещаю!

—Ну, так надо ждать, чтобы мой отец дал мне денег.

—Послушайте, я надеюсь, что он будет рассудителен.

—Да он ничего не имеет против, мать говорила’ с ним, но если он не даст мне денег? Вы знаете, как я зависим, как я несчастлив!

—Потребуйте.

—Дайте мне совет, вы, рассуждающая как книга, вы, говорящая о душе, о Боге; дайте мне совет!

—Молитесь Богу,— говорю я, подавая ему мой крест, и готовая рассмеяться, если он примет это в шутку, и соблюсти строгий вид, если он примет это серьезно.

Он увидел мой невозмутимый вид, приложил крест ко лбу, и опустил голову в молитве.

—Я помолился,— сказал он.

—Правда?

—Правда. Но дальше… Итак, мы поручим это барону Висконти.

—Хорошо.

Я говорила «хорошо», а думала: «это мы еще посмотрим».

—Но это нельзя сделать так скоро,— сказала я.

—Через два месяца.

—Вы смеетесь? — спросила я, как будто это было совершенно невозможно.

—Через шесть.

—Нет.

—Через год?

—Да, через год. Вы подождете?

—Если нужно, только бы я мог видеть вас каждый день.

—Приезжайте в Ниццу, потому что через месяц я уезжаю в Россию!

—Я поеду за вами.

—Это невозможно.

—Почему?

—Мать моя не захочет.

—Никто не может помешать мне путешествовать.

—Не говорите глупостей.

—Но ведь я вас люблю!

Я нагнулась к нему, чтобы не потерять ни одного его слова.

—Я всегда буду любить вас,— сказал он.— Будьте моей женой.

Мы входим в банальности влюбленных, банальности, которые становятся божественными, когда люди действительно полюбили навсегда.

—Да, право,— говорил он,— это было бы так хорошо, прожить жизнь вместе, у ваших ног… обожая вас… Мы оба будем стары, так стары, что будем нюхать табак, и все-таки всегда будем любить друг друга. Да, да, да… милая!..

Он не находил других слов, и эти слова, такие обыкновенные, становились в его устах величайшей лаской.

Он смотрел на меня, сложив руки. Потом мы рассуждали, потом он бросился к моим ногам, крича задыхающимся голосом, что я не могу его любить, как он меня любит, что это невозможно. Потом он захотел, чтобы мы признались друг другу в своем прошлом.

—Ваше прошлое, милостивый государь, меня не интересует.

—О! Скажите мне, сколько раз вы любили?

—Раз.

—Кого?

—Человека, которого я не знаю, которого я видела десять или двенадцать раз на улице, который не знает о моем существовании. Мне тогда было двенадцать лет, и я никогда с ним не говорила.

—Это сказка!

—Это правда!

—Но ведь этот роман — фантазия; это невозможно, это тень какая-то!

—Да, но я чувствую, что не стыжусь этой любви: он стал для меня чем-то вроде божества. Я ни с кем его не сравниваю, не находя для этого никого достойного.

—Где же он?

—Да я не знаю. Очень далеко, он женат.

—Вот безумие!

И мой чудак Пьетро имел весьма недоверчивый и пренебрежительный вид.

—Да, это правда. И вот, я люблю вас, но это уже не то.

—Я вам даю все мое сердце, а вы мне даете только половину своего,— говорил он.

—Не просите слишком многого и постарайтесь удовлетвориться.

—Но это ведь не все? Есть еще что-нибудь?

—Это все.

—Простите меня, но позвольте мне на этот раз вам не поверить. (Как вам понравится такая испорченность!)

—Нужно верить правде.

—Не могу.

—Ну, тем хуже!— воскликнула я, рассердившись.

—Это превосходит мое понимание,— сказал он.

—Это потому, что вы очень испорчены.

—Может быть.

—Вы не верите тому, что я еще никогда не позволяла поцеловать себе руку?

—Простите, но я не верю.

—Сядьте подле меня,— говорю я,— поговорим, и расскажите мне все.

И он рассказывает мне все, что ему говорили и что он говорил.

—Вы не рассердитесь? — говорит он.

—Я рассержусь только в том случае, если вы что-нибудь скроете от меня.

—Ну, так вот что! Вы понимаете — наша семья здесь очень известна…

—Да.

—А вы иностранцы в Риме.

—Что же из этого?

—Ну, так моя мать написала в Париж разным лицам.

—Это вполне естественно; что же обо мне говорят?

—Пока ничего. Но, что бы там ни говорили, я буду вечно любить вас.

—Я не нуждаюсь в снисхождении…

—Теперь,— говорит он,— затруднение в религии.

—Да, в религии.

—О!— протянул он со спокойнейшим видом.— Сделайтесь католичкой.

Я остановила его очень резко.

—Хотите, чтобы я переменил религию? — воскликнул А.

—Нет, если бы вы это сделали, я бы стала вас презирать.

В действительности я сердилась бы только из-за кардинала.

—Как я вас люблю! Как вы прекрасны! Как мы будем счастливы!

Вместо всякого ответа я взяла его голову в свои руки и стала целовать в лоб, в глаза, в волосы. Я сделала это больше для него, чем для себя.

—Мари! Мари!— закричала тетя наверху.

—Что такое? — спросила я спокойным голосом, просунув голову в дверь, чтобы казалось, что голос раздается из моей комнаты.

—Два часа, пора спать…

—Я сплю.

—Ты раздета?

—Да, не мешайте мне писать.

—Ложись.

—Да, да.

Я спустилась и нашла пустое место: несчастный спрятался под лестницу.

—Теперь,— сказал он, возвращаясь на свое место,— поговорим о будущем. .— Поговорим.

—Где мы будем жить? Любите вы Рим?

—Да.

—Ну, так будем жить в Риме, только отдельно от моей семьи, совсем одни!

—Еще бы, да мама никогда бы и не позволила мне жить в семье моего мужа.

—Она была бы совершенно права. И к тому же у моей семьи такие странные принципы! Это была бы пытка. Мы купим маленький домик в новом квартале.

—Я предпочла бы большой.

И я подавила многозначительную гримасу.

—Ну, хорошо, большой.

И мы принялись — он, по крайней мере,— строить планы на будущее.

Видно было, что этот человек торопится изменить свое положение.

—Мы будем выезжать в свет,— сказала я,— мы будем жить широко, не правда ли?

—О, да! Говорите, рассказывайте мне все.

—Да, когда собираешься провести вместе жизнь, нужно обставить себя как можно лучше.

—Я понимаю. Вы знаете все о моей семье. Но дело еще за кардиналом.

—Надо будет как-нибудь поладить с ним.

—Еще бы, я это непременно сделаю. И вы знаете:

большая доля его богатства достанется тому, кто первый будет иметь сына, и надо непременно сейчас же иметь сына. Только ведь я не богат.

—Что же такое!— сказала я, несколько неприятно задетая, но владея собой настолько, чтобы не сделать презрительного жеста: быть может, это была с его стороны ловушка.

Потом, как бы утомленный этой серьезной беседой, он опустил голову.

—Occhi neri,— сказала я, закрывая их рукой, потому что эти глаза пугали меня.

Он бросился к моим ногам и наговорил мне столько, столько, что я удвоила бдительность и велела ему сесть подле меня.

Нет, это не настоящая любовь. При настоящей любви не могло быть сказано ничего мелкого, вульгарного. Я чувствовала в глубине души недовольство.

—Будьте благоразумны!

—Да,— сказал он, складывая руки,— я благоразумен, я почтителен, я люблю вас!

Любила ли я его действительно или только вообразила это? Кто мог бы мне сказать наверное? Однако с той минуты, как существует сомнение… сомнения уже не существует.

—Да, я вас люблю,— говорю я, взяв и сильно сжимая обе его руки.

Он ничего не ответил, быть может, он не понял всего значения, какое я придавала этим словам, быть может, они показались ему совершенно естественными? Сердце мое перестало биться. Конечно, это был чудный момент, потому что он остался неподвижен, как я, не произнося ни одного слова. Но мне стало страшно, и я сказала ему, что пора идти.

—Уже пора.

—Уже? Подождите еще минуту, подле меня. Как нам хорошо! Вы меня любите? — сказал он,— и ты всегда будешь любить меня, скажи, ты всегда будешь любить меня?

Это «ты» охладило меня и показалось мне унизительным.

—Всегда!— говорила я, недовольная,— всегда! И вы меня любите?

—О! Как можете вы спрашивать такие вещи! О! Милая, я хотел бы, чтобы отсюда никогда нельзя было выйти!

—Мы бы умерли с голоду,— сказала я, оскорбленная этим ласкательным именем, которое он дал мне, и не зная, как ответить.

—Но какая прекрасная смерть! Так, значит, через год? — сказал он, пожирая меня глазами.

—Через год,— повторила я более для формы, чем для чего-либо другого. Я действовала в роли влюбленной, проникнутой сознанием своего чувства, опьяненной, вдохновленной, серьезной и торжественной.

В эту минуту я слышу тетю, которая, видя все еще свет в моей комнате, вышла из терпенья.

—Слышите? — говорю я.

Мы поцеловались, и я убежала без оглядки. Это как в сцене из романа, который я когда-то где-то читала. Фи! Я недовольна собой. Буду ли я всегда собственным критиком или это потому, что я не люблю по-настоящему?

—Уже четыре часа!— кричала тетя.

—Во-первых, тетя, теперь только десять минут третьего, а во вторых — оставьте меня в покое.

Я разделась, не переставая думать: если бы кто-нибудь видел меня входящей в залу подле лестницы в полночь и выходящей оттуда в два часа, после двух часов, проведенных с глазу на глаз с одним из самых беспутных итальянцев, да этот человек не поверил бы самому Господу Богу, если бы Ему вздумалось спуститься с неба, чтобы засвидетельствовать, насколько это было невинно.

Я сама, на месте этого человека, не поверила бы, и, однако, видите! Или нужно не обращать внимания на внешнее? Часто таким образом судят и делают решительные заключения, когда в сущности почти ничего не было.

—Это ужасно! Ты умрешь, если будешь сидеть так поздно!— кричала тетя.

—Послушайте,— говорю я, открывая дверь,— не бранитесь, или я вам ничего не скажу.

—О! Дьявол! Дьявол!

—Тетя, вы раскаетесь…

—Что еще такое! О, что за девушка!

—Во-первых, я не писала, а сидела с Пьетро.

—Где еще, несчастная?

—Внизу.

—Какой ужас!

—А! Если вы кричите, вы ничего не узнаете.

—Ты была с А.?

—Да!

—Прекрасно,— сказала она голосом, который заставил меня содрогнуться,— я это прекрасно знала, когда только что позвала тебя.

—Как?

—Я видела во сне, что мама пришла и сказала мне: не оставляй Мари одну с А.

Я почувствовала холод в спине, поняв, что подвергалась действительной опасности. Я выразила свои опасения, как бы не пустили печатной клеветы, как в Ницце.

—Ну, об этом нечего говорить,— сказала тетя,— если даже станут говорить, писать не посмеют.


ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ: Дневник Марии Башкирцевой 23 мая 1876 г.

Мария Башкирцева. Дневник, 17 мая 1876 г.

ЗОЛОТОЙ ФОНД ДНЕВНИКОВЕДЕНИЯ
Мария Башкирцева

Дневник Марии Башкирцевой
17 мая 1876 г.

Среда, 17 мая. У меня накопилось много чего сказать, еще со вчерашнего дня, но все стушевывается перед сегодняшним вечером.

Он опять заговорил со мной о своей любви; я уверяла его, что это бесполезно, потому что мои родители все равно бы никогда не согласились.

—Они в своем роде правы,— говорил он мечтательно,— я не способен никому дать счастья. Я сказал это матери, я говорил с ней о вас, я сказал: «Она такая религиозная и добрая, а я ни во что не верю, я совершенно негодный человек». Подумайте сами: я пробыл семнадцать дней в монастыре, я молился, размышлял, и — не верю в Бога, и религия для меня не существует; я ни во что не верю.

Я посмотрела на него испуганными, широко раскрытыми глазами.

—Нужно верить,— говорю я, взяв его руку,— надо исправиться, надо быть добрым.

—Это невозможно, никто не может меня любить таким, каков я есть, не правда ли?

—Гм… гм…

—Я очень несчастлив. Вы никогда не составите себе понятия о моем положении. Кажется, что я добр со своими, но это только кажется, я их всех ненавижу — отца, братьев, даже мать; я очень несчастлив. А спросят меня, почему? Я не знаю!.. О, эти священники!— воскликнул он, сжимая кулаки и зубы и поднимая к небу лицо, искаженное ненавистью.— Эти попы! О, если бы вы только знали, что это! Он едва пришел в себя.

—И однако я люблю вас и вас одну. Когда я с вами, я счастлив.

—А доказательство?

—Приказывайте.

—Приезжайте в Ниццу.

—Вы выводите меня из себя, говоря это. Вы знаете, что я не могу.

—Почему?

—Потому что мой отец не хочет мне давать денег, потому что мой отец не хочет, чтоб я ехал в Ниццу.

—Я понимаю, но если вы ему скажете, зачем вы туда едете?

—Он не захочет. Я говорил матери, она мне не верит. Они все так привыкли к моему дурному поведению, что больше не верят мне.

—Надо исправиться, надо приехать в Ниццу.

—Да ведь вы говорите, что мне будет отказано.

—Я не сказала, что будет отказано мною.

—Это было бы слишком,— сказал он, близко глядя на меня,—
это было бы… как сон.
—Но хороший сон, не правда ли?

—О, да!

—Так вы спросите у вашего отца?

—Конечно, да, но он не хочет, чтобы я женился. Нет, для этого надо заставить говорить духовника.

—Ну что ж, заставьте его говорить.

—Боже мой! И это вы говорите?

—Да, вы понимаете, что я не держусь особенно за вас, но я просто хочу дать удовлетворение своей оскорбленной гордости.

—Я несчастный, проклятый человек в этом мире! Бесполезно, да и невозможно передать все эти сотни фраз. Скажу только, что он повторял сто раз, что любит меня — таким нежным голосом и с такими умоляющими глазами, что я сама приблизилась к нему, и мы говорили как добрые друзья о множестве различных вещей. Я уверяла его, что существует Бог на небе и счастье на земле. Я хотела, чтобы он поверил в Бога, чтобы он увидел его моими глазами и молился ему моим голосом…

—Ну, так и кончено,— говорю я, отодвигаясь,— прощайте!

—Я вас люблю.

—Я вам верю,— говорю я, сжимая обе его руки,— и мне вас жаль!

—Вы никогда не полюбите меня?

—Когда вы будете свободны.

—Когда я умру.

—Я не могу теперь, потому что я вас жалею и презираю. Вам скажут, чтобы вы не любили меня, и вы послушаетесь.

—Может быть!

—Это ужасно!

—Я вас люблю,— говорил он в сотый раз. Он заплакал и вышел. Я приблизилась к столу, где сидела тетя, и сказала ей по-русски, что монах наговорил мне комплиментов, о которых я расскажу завтра. Он еще раз возвратился, и я простилась с ним.

—Нет, нет, не прощайтесь.

—Да, да, да. Прощайте. Я любила вас до этого разговора. [Приписка 1881. Я никогда не любила его; все это было только действие романтически-настроенного воображения, ищущего романа.]

—Но…— начал он.

—Прощайте.

—Так вы больше не поедете верхом в Тиволи завтра?

—Нет.

—И вы отказываетесь не из-за усталости?

—Нет! Усталость только предлог, я больше не хочу вас видеть.

—Но нет! Это невозможно,— говорил А., держа мои руки.

—До свиданья!

—Вы сказали мне, чтобы я переговорил с отцом и приехал в Ниццу? — говорит А. на лестнице перед уходом.

—Да.

—Я это сделаю, клянусь вам. И он ушел.

Три дня тому назад у меня явилась новая идея — что я скоро умру: я кашляю… Третьего дня я сидела в зале, было уже два часа утра; тетя торопила меня идти спать, а я не двигалась, говоря, что это доказательство тому, что я скоро умру.

—Что ж,— говорит тетя,— при таких условиях я не сомневаюсь, что ты умрешь.

—И тем лучше для вас: будет меньше расходов, не надо будет столько платить Лаферрьер!

И в сильном припадке кашля я откинулась на диван, к великому испугу тети, которая выбежала из комнаты, делая вид, что сердится.


ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ: Дневник Марии Башкирцевой 19 мая 1876 г.

Мария Башкирцева. Дневник, 13 мая 1876 г.

ЗОЛОТОЙ ФОНД ДНЕВНИКОВЕДЕНИЯ
Мария Башкирцева

Дневник Марии Башкирцевой
13 мая 1876 г.

Суббота, 13 мая. Я не скрываю ни чувств, ни мыслей своих, и у меня не хватает даже силы вынести свои огорчения с достоинством: я плакала. И в то время, как я пишу, я слышу шорох слез, падающих на бумагу, крупных слез, свободно бегущих без всякой гримасы на лице. Я легла было на спину, чтобы вогнать их назад, но это не удалось.

Вместо того, чтобы сказать, что заставило меня плакать, я рассказываю, как я плачу! Да и как сказать — почему? Я ни в чем не отдаю себе отчета. Как, говорила я себе, лежа с закинутой головой на диван,— как же это так? Так он забыл? Конечно, потому что он повел самую равнодушную беседу, перемешанную какими-то словами, произнесенными так тихо, что я даже не слыхала их; да наконец еще и повторил, что он любит меня только вблизи, что я — ледяная, что он уедет в Америку, что, видя меня вблизи, он меня любит, а как только я вдали — забывает.

Я очень сухо попросила его больше не говорить об этом.

Ах, я не могу писать, и вы сами видите, что я должна чувствовать и как я оскорблена!

Я не могу писать. И однако что-то мне приказывает. Пока я не расскажу всего, что-то внутри мучит меня.

Я болтала и преспокойно сидела за чаем до половины одиннадцатого. Тогда пришел Пьетро. С. скоро ушел, и мы остались втроем. Разговор зашел о моем дневнике, т. е. о разбираемых в нем вопросах, и А. попросил меня прочесть ему оттуда что-нибудь относительно Бога и души. Тогда я пошла в переднюю и, ставши на колени перед знаменитой белой шкатулкой, стала искать, а Пьетро держал свечу… Но, отыскивая, я натыкалась на разные интрижные места и зачитывала их, и это продолжалось около получаса.

Потом, возвратившись в гостиную, он стал рассказывать различные анекдоты из своей жизни, начиная с восемнадцатилетнего возраста.

Я слушала все, что он рассказывал, с некоторым страхом и некоторой долей ревности.

Эта полная его зависимость леденит меня: запрети они ему любить меня, он послушается — я уверена.

Его семья, эти священники, монахи пугают меня. Хотя он и говорил мне об их доброте, но меня охватывает ужас — при мысли об этих безобразиях и этой тирании. Да! Они внушают мне страх, и оба его брата — также, но дело не в этом, я всегда свободна согласиться или отказать.

Я благодарю Бога за то, что он развязал мне перо; вчера — это была пытка, я ни в чем не могла отдать себе отчета.

Все, что я слышала сегодня, все заключения, которые я отсюда вывела, и все предыдущее — как-то слишком тяжело для моей головы. И потом, это просто сожаление о том, что он ушел; до завтра — так долго! Я почувствовала желание плакать — от неизвестности, а может быть, и от любви.


ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ: Дневник Марии Башкирцевой 17 мая 1876 г.

Мария Башкирцева. Дневник, 11 мая 1876 г.

ЗОЛОТОЙ ФОНД ДНЕВНИКОВЕДЕНИЯ
Мария Башкирцева

Дневник Марии Башкирцевой
11 мая 1876 г.

Четверг, 11 мая. Я выехала вчера в два часа с тетей.

Это ужасное доказательство любви, которое я, по-видимому, даю Пьетро.

Что же! Тем хуже! Если он думает, что я люблю его, если он верит в такую невозможно-громадную вещь — он просто глуп.

В два часа мы уже в Риме! Я бросаюсь к извозчику, тетя следует за мной и… и… я в Риме! Боже! Какая радость!

Наши вещи придут только завтра. Чтобы идти смотреть на бега, мы вынуждены довольствоваться нашими дорожными платьями. Впрочем, это было очень мило — мой серый костюм и фетровая шляпа. Я веду тетю на Корсо (что за прелестная вещь опять увидеть Корсо после Ниццы). Я оглушила ее всякими глупостями и объяснениями: мне все казалось, что она ничего не видит.

А вот и Caccia-Club; мой проход вызывает волнение; монах остается с разинутым ртом, потом снимает шляпу и улыбается до ушей.

Мы идем на виллу Боргезе, где в настоящее время областной конкурс земледелия. Все очень удивлены, видя меня, появляющейся уже в третий раз. Я очень известна в Риме.

Я делаю знак Пьетро подойти, он так и сияет и смотрит на меня глазами, говорящими, что он принимает все это всерьез.

Он заставил нас очень много смеяться, описывая свое пребывание в монастыре. Он согласился, говорит он, отправиться туда всего на четыре дня, а как только он попал туда, его продержали целых семнадцать дней.

—Зачем же вы лгали, говоря, что были в Террачине?

—Да мне было стыдно сказать правду!

—А друзья в клубе знают это?

—Да. Сначала я говорил, что был в Террачине, потом со мной заговорили о монастыре, и я кончил тем, что все рассказал, и сам смеялся, и все смеялись. Торлониа был в бешенстве.

—Почему?

—Да потому что я не сказал ему всего сначала. Потому что я не имел к нему достаточно доверия.

Затем он рассказал, как — чтобы понравиться отцу — он сделал вид, будто бы нечаянно уронил из кармана четки: чтобы тот вообразил, что он всегда носит их с собой. Я осыпала его насмешками и дерзостями, на которые он отвечал прекрасно, надо ему отдать справедливость.


ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ: Дневник Марии Башкирцевой 13 мая 1876 г.

Мария Башкирцева. Дневник, 7 мая 1876 г.

ЗОЛОТОЙ ФОНД ДНЕВНИКОВЕДЕНИЯ
Мария Башкирцева

Дневник Марии Башкирцевой
7 мая 1876 г.

Воскресенье, 7 мая. Я нахожу известное удовлетворение в разумном презрении ко всему человеческому роду. По крайней мере — не поддаешься иллюзиям. Если Пьетро забыл меня — это кровное оскорбление, и вот еще одно имя на моих табличках ненависти и мщения…

Нет, таков, каков он есть, род человеческий мне нравится, и я люблю его и составляю часть его, и живу со всеми этими людьми, и от них зависит все мое богатство и все мое счастье.

Впрочем, все это глупо. Но в этом мире все, что не грустно — глупо, и все, что не глупо — грустно.

Завтра в три часа я уезжаю в Рим, столько же для того, чтобы развлечься, сколько для того, чтобы презирать А., если он подаст к этому повод.


ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ: Дневник Марии Башкирцевой 11 мая 1876 г.